Рассказ 11. Цена прощения

[ProstoAna]

Глава 1.

Границы доверия

Анна и Павел встречались регулярно, и каждая их встреча на его квартире подчинялась строгим, понятным им обоим правилам. Анна — высокая, красивая двадцативосьмилетняя брюнетка — была его нижней девочкой. В Павле, не последнем человеке в городской полиции, она находила ту силу и жёсткий контроль, в которых отчаянно нуждалась её мятущаяся душа. Для Анны регулярные порки по попе были не просто ритуалом, а способом сбросить накопившееся напряжение и почувствовать себя в абсолютной безопасности под защитой своего Верхнего.
В тот выходной день очередная сессия подошла к концу. Анна, расслабленная и покорная после полученного наказания, тихо лежала, восстанавливая дыхание. Именно в такие моменты между ними царило максимальное, ничем не замутнённое доверие.
— Паш... — негромко позвала она, приподнимаясь. — Мне нужна твоя помощь. Профессиональная. Можешь найти координаты одной молодой женщины?
Павел, набрасывая на её плечи халат, внимательно посмотрел на неё. Профессиональный взгляд следователя мгновенно уловил внутреннее напряжение в её голосе.
— Помочь могу, — спокойно ответил он. — Но я должен знать, кто она такая и зачем она тебе нужна.
Анна долго колебалась, разглядывая свои пальцы, но под пристальным, не терпящим недомолвок взглядом Павла всё же сдалась:
— Это Юля. Моя старшая сестра. Ей скоро тридцать. Мы... мы уже очень давно не общаемся. Я даже не знаю, где она живёт и жива ли вообще.
Павел ничего не ответил, лишь молча кивнул, принимая задачу.
Месяц спустя они снова встретились у него. У Анны дома оставалась десятилетняя дочь Юлианна. Павел хорошо знал девочку и искренне к ней относился, но пороть её маму предпочитал исключительно на своей территории, оставляя личную жизнь за порогом семейного дома.
После приветствия Павел молча протянул Анне листок бумаги. На нём аккуратным почерком был записан номер телефона.
— Через неделю у твоей Юли юбилей, тридцать лет, — ровным тоном произнёс Павел, наблюдая за тем, как побледнела Анна, сжимая в руке листок. — Позвони ей. Договоритесь о встрече на её день рождения. Пора.
— Нет, Паш, это невозможно, — Анна категорически покачала черноволосой головой, и в её глазах мелькнул самый настоящий, живой страх. — Ты не понимаешь. Мы давно не общаемся. Юля ненавидит меня. Она никогда не простит того, что было.
Павел присел напротив неё, его взгляд стал тяжёлым и проницательным.
— Анна, посмотри на меня, — стальным тоном скомандовал он. — Ты попросила меня её найти. Я поднял архивы, потратил месяц. Теперь ты даёшь заднюю. Расскажи мне всю историю от начала до конца. Я должен понять, в чём причина таких отношений между вами. Что произошло?

Глава 2. Выпори меня, пожалуйста

— Я не могу, Паш. Не сейчас, — Анна отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает удушливый ком. Внутри неё боролись два полярных желания: сбежать прочь и, наконец, сбросить этот груз, который она тащила на себе долгие годы. Но Павла было не обмануть и не разжалобить. Он требовал правды.
— Хорошо, — выдохнула она, поднимая на него глаза, полные отчаяния. — Я расскажу. Но не так. Я не смогу просто сесть и наговорить это. Мне нужно... Паш, выпори меня. Очень жёстко. Так, чтобы я проревелась, прокричалась. Только тогда я смогу выпустить всё, что сидит внутри. Пожалуйста.
Павел молчал несколько секунд, оценивая её психологическое состояние. Как опытный Верхний, он понимал: это не каприз нижней девочки, а глубинная потребность в контролируемом выводе проблемы через физическую боль. Он медленно кивнул:
— Хорошо. Раздевайся.
Анна послушно поднялась. Каждое движение давалось ей с трудом, пальцы слегка дрожали, расстёгивая пуговицы халата. Сбросив одежду, она замерла. Она думала, что Павел укажет на привычную деревянную лавку, на которой она обычно лежала во время их встреч. На лавке было тяжело, но терпимо — даже когда Павел фиксировал её ремнями для сильной порки.
Но Павел прошёл мимо лавки и остановился у козлика.
У Анны перехватило дыхание. Козлик в этой комнате появлялся крайне редко — только когда она действительно серьёзно провинялась, и порка носила характер строгого, неотвратимого наказания. Конструкция козлика вынуждала её стоять в глубоком перегибе. В таком положении мышцы на попе натягивались струной. Любой удар по натянутой коже становился вдвое, втрое болезненнее, лишая тело возможности хоть немного самортизировать удар.
— К козлику, Анна, — не терпящим возражений тоном скомандовал Павел.
Она подошла, чувствуя, как сердце колотится в самой груди. Легла животом на козлик, перегибаясь в пояснице. Павел действовал уверенно и чётко. Кожаные ремни плотно обхватили её запястья, надёжно фиксируя руки. Затем он закрепил талию, прижимая её к снаряду, и стянул щиколотки у основания. Теперь она была полностью обездвижена. Поза была безупречной и абсолютно беззащитной. Натянутая кожа уже горела в предвкушении первых, очень болезненных ударов.
Павел подошёл к длинной пластиковой колбе с водой, стоявшей в углу комнаты. Перед встречами он всегда замачивал там свои трости. Вода делала метровую лозу тяжёлой, гибкой и хлёсткой — она не ломалась от сильных ударов и приносила столько боли. Обычно для порки Анны он использовал трость толщиной 6 миллиметров, иной раз — 8.
Но сегодня Павел выудил самую толстую трость из своей коллекции — 12 миллиметров в диаметре. Настоящее орудие пытки. Несмотря на внушительную толщину, отмоченная лоза послушно изогнулась в его руке, рассекая воздух со зловещим, глухим свистом. Порка такой тростью обещала запредельную, огненную боль. Но Анна сама захотела именно эту боль. Боль, которая выжжет всё лишнее.
Павел встал сбоку от козлика, примериваясь. Он всегда порол её по попе — по тому месту, откуда начинают расти ноги, и по бёдрам, но не ниже, чем на две ладони. Порол всегда с захлёстами, считая, что вся попа, включая бока ягодиц, должна быть исполосована — тогда после сессии она выглядела по-своему привлекательно. Порка с захлёстами по натянутым мышцам ног была куда болезненнее обычной, и Павел, как опытный Верхний, не жалел её в этот момент. Анна должна была получить своё сполна.
— Готова? — тихо спросил он.
— Да, Верхний... — прошептала она, зажмурив глаза и до боли сжав зубы.
В ту же секунду комната взорвалась для неё первым ударом. Анна закричала и прогнулась, насколько позволяли ремни. Боль была запредельной. После второго удара из глаз брызнули слёзы, после третьего перед глазами появились искры. Двойные полосы, одна за другой, вспыхивали на её коже. Сначала они были белёсыми, а затем наливались кровью, приобретая фиолетовый оттенок, а на боках, куда ложился гибкий кончик двенадцатимиллиметровой трости, проступали чёрные точки.
Анна орала, ревела, извивалась всем телом. Временами она кричала, умоляя остановить экзекуцию, но всё было безрезультатно. Павел знал: если нижняя кричит слишком сильно, ослаблять удары нельзя. Наоборот, он начинал бить с оттяжкой — это причиняло ещё больше боли, заставляя Анну собирать волю в кулак и брать себя в руки. Ей бы закричать стоп-слово, но она сама лишила себя этого права. Всё было по-честному.
Выдав девушке четыре дюжины тяжелейших ударов, Павел остановился. Он чёткими движениями отвязал ремни. Анна с огромным трудом встала на ноги. Голова кружилась, ноги от чудовищного напряжения были совершенно ватными. Павел придержал её, помогая дойти до глубокого кресла.
То, что после сильной порки нельзя или слишком больно сидеть, было сказкой, и они оба об этом знали. У Анны никогда не было проблем с тем, чтобы спокойно сидеть после сессий — прилив крови к иссечённой коже давал ровное, пульсирующее тепло. Павел быстро приготовил её любимый напиток — колу с коньяком, строго соблюдая привычные пропорции, и протянул ей стакан.

Глава 3. Исповедь

Выпив добрую половину стакана, Анна начала свой рассказ. Всё её лицо было в слезах и соплях, тушь размазалась грязными дорожками по щекам. Она пыталась остановиться, судорожно глотала воздух, запивала ком в горле алкоголем, но стоило ей заговорить о прошлом, как слёзы снова текли сами собой.
— Моя мама и мама Юли были подружками, они из одного интерната, — хрипло начала Анна, уставившись в дно стакана. — Да, Паш. Мы с Юлей не родные сёстры. Вообще. К тому же, у меня никогда не было папы — мама о нём вообще ничего не говорила. А у Юли папа был. Большой, настоящий. Я безумно, до темноты в глазах завидовала Юльке с самого детства. Мне было шесть лет, когда моей мамы не стало. Родственников у неё, понятное дело, никаких, детдомовская ведь. И меня забрали к себе родители Юли, они были моими крёстными.
Анна сделала ещё один глоток, чувствуя, как алкоголь немного снимает шок от порки.
— Понятно, что в чужом доме я стала завидовать Юльке ещё сильнее. Теперь у меня вообще никого не осталось, а у неё — и мама, и папа. И полная иллюзия счастья. К тому времени её родители уже вовсю воспитывали Юльку ремнём. Моя мама, возможно, тоже бы меня порола, если бы дожила, но её не было — пока она была жива, ну... могла шлёпнуть ладонью по заднице за проказы, не больше. И со временем я стала использовать то, что Юлю наказывают. Я превратилась в расчетливую, маленькую суку. Стала тупо подставлять её, стучать родителям на каждую её провинность, а то и вовсе придумывать истории, за которые её могли выпороть. Юлька всегда так кричала, плакала, просто ревела навзрыд во время порки. А я стояла, когда за дверью, а когда и рядом, и... наслаждалась. Наслаждалась тем, как ей больно, как она унижается и просит пощады. Сама бы я, конечно, так никогда не унижалась — я ведь тогда, дура малолетняя, вообще не знала, насколько это больно. А самое мерзкое, Паш... после порки я шла к Юльке в комнату. Садилась на кровать, жалела её, гладила по её ещё горящей, пульсирующей от ремня попе, шептала ласковые слова. И она верила мне, утыкалась в плечо и благодарила за поддержку.
Павел слушал молча, его широкая ладонь мягко и успокаивающе легла на макушку Анны, поглаживая её черные волосы. Он, как полицейский и как её Верхний, начинал видеть всю страшную картину сломанного детства двух девочек.
— Дальше было только хуже, — продолжила Анна, шмыгая носом. — Когда Юльке исполнилось тринадцать, родители решили, что ремень её уже не берёт, и пора переходить на розги. И драть её стабильно каждую субботу, для профилактики. Это я так, как бы случайно, подсказала Юлькиной маме на кухне. И теперь её наказывали ремнём посреди недели за косяки, а каждую субботу укладывали на лавку под розги. Мне безумно нравилось смотреть на эти субботние порки. Это шоу было куда интереснее ремня! Нравилось смотреть, как Юлька крутит жопой от боли, какие красивые, багровые следы оставляют розги на её белой заднице. Да и пищала от розг она как-то по-другому — тоньше, отчаяннее. Поскольку она так и не научилась спокойно лежать во время "экзекуции" и постоянно вырывалась, опять же по моему «умному» совету её стали привязывать к лавке ремнями. С каким же извращённым удовольствием я смотрела на неё перед поркой! Этот животный страх в её глазах, когда её фиксировали, лишая последней надежды на побег. Полная безысходность. А как она потом кричала... А после порки я неизменно шла в её комнату и снова работала её «утешительницей». Не знаю, догадывалась она тогда или нет, что все эти субботы — моих рук дело. Конечно, Юлька и сама не была святой, косячила, как все подростки, но я всегда мастерски подливала масла в огонь. Она часто со слезами и упрёком кричала родителям: «Почему вы порете только меня?! Анька ведь тоже уже большая! Почему только я получаю, а Анна нет?!» Ей было обидно до смерти. Но родители только отмахивались, говорили, что она должна следить за своим поведением, а не смотреть на сестру.

Глава 4. Правда и месть

Анна сделала паузу, допивая коктейль. Алкоголь обжигал пищевод, но мысли стали кристально чистыми.
— Когда Юльке исполнилось четырнадцать, она решила, что уже достаточно взрослая, чтобы её перестали пороть. Несколько раз заводила об этом разговор с родителями, но у них было своё мнение на этот счёт. И тогда Юлька пошла на крайность. В очередную субботу, ложась на лавку, она разделась абсолютно догола. До этого она ведь только трусики снимала, оголяя попу. Она наивно думала, что так родители увидят, что перед ними уже девушка, а не ребёнок. Надеялась, что матери станет стыдно, что она поймет: отцу негоже видеть взрослеющую дочь в таком виде. Но, к моему огромному счастью, родители разозлились. Раз Юлька считает себя взрослой и сама раздевается, то и пороть её теперь будут именно в таком виде. А отец добавил: раз дочь выросла, то и пороть пора начинать как взрослую. И теперь её начали драть не только по жопе, но и по спине. Юлька и так кричала, а тут... порка по спине — это ведь адская боль, лопатки, рёбра. Она не просто плакала, она орала от боли и извивалась на лавке, несмотря на фиксацию, как уж на сковородке. А я... я радовалась ещё больше. Такое невероятное унижение для гордой Юльки! Абсолютно голая перед мужчиной, пусть и перед отцом. Столько стыда, столько страха. Она умоляла их, Паш! Была согласна на любое количество ударов по жопе, хоть вдвое больше, лишь бы не трогали спину. Но родители её не слушали. С каждой субботой ударов по спине становилось всё больше. А я наслаждалась её позором, а потом всё так же приходила к ней в комнату и целовала её заплаканные глаза.
Анна судорожно вздохнула, её тело слегка пошевелилось в кресле, напоминая о фиолетовых полосах на бёдрах.
— А в шестнадцать лет Юльки... отца не стало. На поминки приехала Вера, старая подруга моей мамы по интернату. Когда все гости разошлись, мама Юли и Вера закрылись на кухне. Они думали, что остались одни, но я сидела в соседней комнате и слышала каждое слово. Вера тогда прямо сказала тёте Лене, что та хорошо сделала, забрав меня в семью. Но добавила, что это просто попытка договориться со своей совестью. Она назвала Юлькину маму сукой. Оказывается, тётя Лена в молодости увела у моей мамы любимого мужчину. На одной из вечеринок просто напоила его и затащила в постель, залетела Юлькой и женила его на себе. А он продолжал любить мою маму и все эти годы тайно ходил к ней. Так появилась я. Паш, понимаешь?! Дядя Миша, который порол Юльку ремнём и розгами, был моим родным отцом! В ту секунду я возненавидела Юльку ещё сильнее. Я была уверена, что это из-за её матери я росла сиротой, винила её в смерти своей мамы — ведь если бы они с отцом жили вместе, всё было бы иначе. И самое страшное: в тот день, когда я узнала, что у меня есть отец, его уже не было в живых.
Анна горько усмехнулась, качая головой.
— После похорон Юльку какое-то время не пороли, тёте Лене было не до этого. Но меня это совсем не устраивало. Моя злость требовала выхода. И я начала планомерно капать Юлькиной маме на мозги, ныть, что Юлька совсем отбилась от рук, что отец бы не одобрил такую распущенность, что её давно не наказывали. В конце концов тётя Лена сломалась и возобновила субботние порки. Юльке на беду, а мне на радость. А когда ей исполнилось семнадцать, в доме появился отчим. И к ужасу Юльки, он перенял право воспитывать её. Это было верхом унижения для взрослой девушки — раздеваться догола перед чужим, абсолютно посторонним мужиком. В самый первый раз, когда отчим укладывал её на лавку, а она дико сопротивлялась и брыкалась, я подошла и крепко взяла её за руки — якобы для того, чтобы поддержать. С тех пор это стало моим личным ритуалом. Я всегда сидела у её головы, держала её за руки во время порки и смотрела прямо в её зарёванное, перекошенное от боли лицо. О, для меня это было таким наслаждением, такой сладкой местью за мою мать! Я потеряла всякие тормоза, стала сдавать её ещё наглее. Рассказала матери, что Юлька попробовала курить за гаражами, что пьёт с пацанами самогон. Наплела, что у неё появился мальчик, что они целуются, а потом — что она переспала с ним. За это Юльку выпороли особенно жестоко. А позже я и вовсе придумала, что Юлька переспала сразу с двумя. Отчим устроил ей такую экзекуцию, что она просто охрипла от крика, даже вырываться перестала. А я по-прежнему приходила к ней вечером и жалела, упиваясь своей властью.

Глава 5. Последняя капля

— Финал наступил быстро, — тихо произнесла Анна, и её голос стал совершенно сухим. — Мама сильно сдала после смерти отца, здоровье подкосилось, а тут ещё Юлькины «выходки», которые я усердно сочиняла. В общем, мать слегла и попала в больницу. Мы остались в доме втроём с отчимом. И я не знаю, какой чёрт меня попутал, но я снова напела отчиму очередную порцию грязи на сестру. Когда Юлька пришла домой, я затаилась в своей комнате. Отчим не стал церемониться — действовал резко, грубо. Схватил её, сорвал одежду и швырнул на лавку. Он громко позвал меня на помощь, но мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно, и я не вышла, забилась в угол. Отчим решил, что меня нет дома. Он выпорол её невероятно жестоко. А потом... то, что произошло дальше, я никак не ожидала. Отвязав Юльку, этот ублюдок грубо развернул её, поставил раком прямо у лавки и... трахнул её. А Юлька... она даже не сопротивлялась. Не кричала, не умоляла. Просто окаменела. Когда он кончил, она молча поднялась и, не одеваясь, ушла к себе. Её лицо... я никогда не видела у неё такого выражения. Там была мёртвая, леденящая пустота.
Анна сглотнула подступившие слёзы.
— На ватных ногах я пошла к ней в комнату. По привычке хотела сесть рядом, обнять, начать жалеть... Но стоило мне переступить порог, как Юлька резко развернулась и наотмашь влепила мне несколько сильных, обжигающих пощёчин. Посмотрела на меня как на грязь и ледяным голосом сказала: «Убирайся. Ты заигралась, тварь». И тогда до меня дошло. Юлька всё знала. С самого начала. С самого детства она знала, что все её порки, ремни, розги и унижения — это моих рук дело. Она всё знала, видела меня насквозь и почему-то терпела. До этой самой страшной точки. Рано утром она собрала вещи и навсегда сбежала в город, поступила в институт и ушла в общагу. Я испугалась, что теперь отчим переключится на меня, и сбежала следом в тот же день — поступила в училище в другом конце города, лишь бы дали койку. Мы виделись с ней только один раз, на похоронах матери, но даже не поздоровались. Я безумно боялась к ней подойти, а рядом с ней постоянно был молодой человек, поддерживал её. С кладбища я сразу уехала обратно... Вот такая история, Паш. Теперь ты сам понимаешь, как сильно Юлька должна меня ненавидеть.
Павел внимательно выслушал этот страшный поток признаний, а затем спокойно спросил:
— Анна, так это ты сама решила, что Юлька тебя ненавидит? То есть ты этого не знаешь наверняка?
Анна удивлённо кивнула, размазывая подсохшие слёзы:— Паш, а как может быть по-другому, когда я столько зла сделала своей сестре? Столько раз подставляла под жестокие розги?
Павел ничего не ответил. За следующую неделю Анна так и не решилась набрать номер сестры, полученный от Павла. Страх сковывал её.

Глава 6. Сюрприз

В субботу Павел, как обычно, заехал за Анной. Её десятилетняя дочь Юлианна давно всё понимала про отношения мамы с Пашей. Она знала, что мама каждый раз на этих встречах получает по попе, и не раз видела характерные багровые и фиолетовые следы на её бёдрах, но относилась к этому спокойно — видела, что Паша заботится о них, а мама возвращается умиротворённой.
По дороге Павел неожиданно достал плотную чёрную повязку.
— Завяжи глаза, Анна. Тебя ждёт сюрприз, — спокойно, но твёрдо приказал он.
Анна послушно выполнила команду, погрузившись в полную темноту. Спорить с Верхним было нельзя. Она не имела ни малейшего понятия, куда они приехали. Павел аккуратно взял её за локоть, помогая выйти из машины и подняться по ступеням, ведь она ничего не видела. Они вошли в какое-то здание, прошли по длинному коридору и зашли в незнакомую комнату. За их спинами тихо щёлкнул замок.
Павел не спешил снимать повязку. В тишине раздался его глубокий голос:
— Анна. Сколько, по твоему мнению, ударов тростью ты заслужила за своё поведение в отношении сестры? Сколько тростей должна получить Анна, чтобы заслужить Юлькино прощение?
Анна сильно удивилась такому вопросу, но знала, что не ответить просто нельзя — Павел её Верхний. Она сделала вдох и твёрдо произнесла прямо в темноту повязки:
— Сотню тростей, Паш. Самой жестокой порки, без стоп-слова, без всякой жалости.
Павел приказал ей раздеться, а затем помог лечь на козлик. Он зафиксировал Анну ремнями настолько жёстко, что она была полностью лишена возможности шевелиться. Мышцы ягодиц и бёдер натянулись и напряглись в ожидании. Павел подошёл к колбе и выудил ту самую, самую толстую двенадцатимиллиметровую трость.
— За своё поведение ты получишь половину тростей сейчас, а половину потом, поскольку это слишком суровое наказание, — спокойно произнёс он. — И вместо пятидесяти я выдам тебе четыре дюжины, чтобы распределить удары равномерно с двух сторон. Вторую часть наказания ты получишь потом.
Анна глухо согласилась. Ей было до безумия страшно. Она хорошо знала, что такое жестокая порка от Павла, но её ещё ни разу не пороли с завязанными глазами. Вслепую ожидание каждого удара превращалось в пытку.
Павел порол очень сильно — сильнее, чем когда-либо. Но он, как опытный Верхний, знал: это нужно Анне, чтобы она могла наконец простить саму себя. Из её рассказа он понял, что это не Юля, а она сама, Анна, люто ненавидит себя все эти годы и не может отпустить прошлое.
Анна закричала уже с первого удара. Тяжёлая, гибкая трость взрывала кожу запредельной болью. Девушка кричала, орала после каждого свиста лозы, извиваясь в тисках ремней. Терпеть эту огненную экзекуцию было выше человеческих сил. Ей бы закричать стоп-слово, но она сама лишила себя этой возможности — всё должно было быть честно. Перед завязанными глазами плыли тёмные круги, Анна чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, а контроль над телом она растеряла ещё на первой дюжине.
Порка закончилась. Павел отвязал ремни, бережно приподнял её и помог встать на ватные, дрожащие ноги. Обняв её, он наконец-то потянул за узел и снял повязку с её глаз. Анна судорожно выдохнула, вытирая слезы, и... замерла.
— Юлька?! — ком мгновенно перекрыл горло, по щекам снова хлынули слёзы.
Перед ней, прямо в этой комнате, стояла её старшая сестра. По щекам Юли точно так же текли горячие слёзы — она была здесь всё это время и слышала каждое слово, видела каждое мгновение этой страшной порки. Павел мягко отпустил Анну, и сёстры с рыданием бросились друг другу в объятия, намертво сцепив руки за спинами.
— Ты на меня..., — всхлипнула Анна, утыкаясь носом в её плечо. — Ты меня...
— Ты моя глупая, маленькая сестрёнка! — громко перебила её Юля, прижимая её к себе ещё сильнее. — Ты просто моя Аня! Как же я могу на тебя злиться?! Какая же ты ещё глупышка! Я всё давно оставила в прошлом!
В этот момент у Павла зазвонил телефон. Он коротко ответил, убрал трубку в карман и повернулся к Анне:
— Одевайся. У меня для тебя есть ещё один сюрприз.
Эпилог. Семья
Вытерев слёзы и наскоро приведя себя в порядок, Анна вместе с Павлом и Юлей вышли из комнаты в общий коридор. За дверью, переминаясь с ноги на ногу, стояла десятилетняя Юлианна. В руках у неё был огромный, роскошный букет цветов и празднично упакованный подарок. Девочка улыбнулась и уверенно нажала на кнопку звонка соседней квартиры.
Дверь открылась. Юлия сделала шаг вперёд, чтобы встретить гостей, а следом за ней на порог вышла симпатичная темноволосая девочка лет двенадцати. Анна не могла вымолвить ни слова — слёзы по-прежнему лились ручьём от переизбытка эмоций, поэтому Юлианне пришлось взять инициативу в свои руки и самой звонко поздравить тётю Юлю с юбилеем.
— Наверное, вас всех стоит официально познакомить! — с лёгкой улыбкой вмешался в затянувшуюся паузу Павел. — Это Юлианна, дочь Анны. Почему Юлианна — думаю, теперь всем понятно: в честь сестёр Юлии и Анны. А это Сюзанна, дочь Юлии. Почему Сюзанна? Ну, тут всё просто. Юлия всегда, несмотря ни на что, любила свою сестру Анну. Вот и назвала дочь «Süss Аnnа» — сладкая Анна.
У сестёр от этих слов слёзы снова хлынули с новой силой. Павел, видя, что женщины окончательно растрогались, решительно взял управление в свои руки. Он ласково подтолкнул Сюзанну за плечи:
— Ну-ка, Сюзанна, проводи гостей в гостиную. Там уже всё готово, чтобы как следует отметить тридцать лет твоей мамы. Пора за стол.
Комната наполнилась шумом, весёлым девичьим смехом и звяканьем хрусталя. Сёстры сели на мягкий диван, тесно прижавшись друг к другу и не разжимая рук. Анна, несмотря на всё ещё полыхающую, иссечённую тростью попу после суровых четырёх дюжин Павла, сейчас вообще не замечала физической боли. На душе у неё впервые за долгие годы было удивительно легко, чисто и спокойно. Запредельная боль на козлике выжгла последние остатки застарелой вины, а Юлины объятия навсегда затянули старые раны. Настоящая, новая история их семьи только начиналась.

[Iwanka]

Ох и сучка же эта Анна, которая в детстве.
Хотя понять её можно. Просто заигралась в своей ненависти.
Хорошо, что хорошо кончается и сестры наконец встретились.

[Mädchen]

Сестрёнки,  Сестрёнки, разве так можно?
Хотя, у меня были подружки с сестренками... отношения, пусть и не такие экстремальные, но... ну и у наших, деревенских, родители пороли и старших и младших.
Понять главную героиню вполне можно, потерять родителей. К обиде ещё и зависть, такой себе экстремальный коктейль.

[Mädchen]

— Хорошо, — выдохнула она, поднимая на него глаза, полные отчаяния. — Я расскажу. Но не так. Я не смогу просто сесть и наговорить это. Мне нужно... Паш, выпори меня. Очень жёстко. Так, чтобы я проревелась, прокричалась. Только тогда я смогу выпустить всё, что сидит внутри. Пожалуйста.

Кому-то нужна водка, а здесь хорошая порка)))

Обычно для порки Анны он использовал трость толщиной 6 миллиметров, иной раз — 8.
Но сегодня Павел выудил самую толстую трость из своей коллекции — 12 миллиметров в диаметре. 

Серьёзный девайс для серьёзной порки.

Раз Юлька считает себя взрослой и сама раздевается, то и пороть её теперь будут именно в таком виде. А отец добавил: раз дочь выросла, то и пороть пора начинать как взрослую. И теперь её начали драть не только по жопе, но и по спине.

Наверно правильное решение родителей и совсем не та реакция, на которую рассчитывала Юлька.

— Анна. Сколько, по твоему мнению, ударов тростью ты заслужила за своё поведение в отношении сестры? Сколько тростей должна получить Анна, чтобы заслужить Юлькино прощение?
Анна сильно удивилась такому вопросу, но знала, что не ответить просто нельзя — Павел её Верхний. Она сделала вдох и твёрдо произнесла прямо в темноту повязки:
— Сотню тростей, Паш. Самой жестокой порки, без стоп-слова, без всякой жалости.

Наверно слишком? Для ванили вообще смертный приговор. Но девушка наша, нижняя)
Стоило ли количество ударов делить на два захода?)

Обняв её, он наконец-то потянул за узел и снял повязку с её глаз. Анна судорожно выдохнула, вытирая слезы, и... замерла.
— Юлька?! — ком мгновенно перекрыл горло, по щекам снова хлынули слёзы.
Перед ней, прямо в этой комнате, стояла её старшая сестра. По щекам Юли точно так же текли горячие слёзы — она была здесь всё это время и слышала каждое слово, видела каждое мгновение этой страшной порки. 

Интересный ход. Интересно,  почему Юлия согласилась на такой ход? Маленькая месть своей младшей сестре? Или тоже наш человек, тематик?)

— Ты моя глупая, маленькая сестрёнка! — громко перебила её Юля, прижимая её к себе ещё сильнее. — Ты просто моя Аня! Как же я могу на тебя злиться?! Какая же ты ещё глупышка! Я всё давно оставила в прошлом!

Ради этого можно было конечно и 100 тростей сразу вытерпеть.

[Alexa]

Очень понравился рассказ.
Думаю, что Анна всю свою взрослую жизнь саму себя за сделанное в детстве наказывала.

[Iwanka]

Очень понравился рассказ.
Думаю, что Анна всю свою взрослую жизнь саму себя за сделанное в детстве наказывала.

Рассказ, действительно,  один из лучших на конкурсе. Сильно эмоциональный, читается на одном дыхание.

[Julia Steinwasen]

Поскольку я тоже Юлия, я бы сказала так:"«Если я и ненавидела тебя, то очень давно. И  это было ещё в той, в прошлой жизни. Как я могу ненавидеть тебя, ты же моя маленькая глупенькая сестрёнка! Ты просто моя Анна!".
Рассказ очень эмоциональный и задевает за живое.

[Ж.Г.]

Совсем не моё, а в таких случаях я обычно толерантно воздерживаюсь от комментариев.

[Iwanka]

Совсем не моё, а в таких случаях я обычно толерантно воздерживаюсь от комментариев.

Можно спросить, а что не так?
Порка и детей и взрослых.

[Ж.Г.]

Можно спросить, а что нп так?
Порка и детей и взрослых.

Порка взрослых в современности -- не для меня.

[Julia Steinwasen]

Можно спросить, а что нп так?
Порка и детей и взрослых.

Порка взрослых в современности -- не для меня.

Да, тяжело угодить читателям. Одним не нравится порка детей, а другим порка взрослых.
А в этом рассказе есть и то и другое

[Ж.Г.]

Да, тяжело угодить читателям.

Я уже давно поняла, что на всех никак не угодить. 

[Avrros]

Как по мне, это тот случай, когда порка вообще не к месту. Отмаливать насилие насилием, ну такое.

[Iwanka]

Можно спросить, а что нп так?
Порка и детей и взрослых.

Порка взрослых в современности -- не для меня.

Вообще-то в рассказе есть и детская порка, порка подростков...

[Iwanka]

Как по мне, это тот случай, когда порка вообще не к месту. Отмаливать насилие насилием, ну такое.

Скорее вы не поняли текста.
Как я вижу, первая порка - это чтобы суметь раскрыться и рассказать сложную историю взаимоотношений двух сестёр.
Вторая порка, девушка не знает, что сестра рядом. Ей больно, что она так поступила с сестрой и другой, физической болью хочет заглушить боль душевную.
Кроме того, что значит насилие? В данном случае это бдсм и всё добровольно.