Рассказ 16. На конюшне

[ProstoAna]

Урок на конюшне

Каждый год в июне повторялся один и тот же ритуал. Мама паковала мой чемодан, упрямо избегала моего взгляда и на перроне шептала мне на ухо: «Анечка, будь умницей, не доводи деда».
Она прекрасно знала, что меня ждёт в Сосновке. Знала, потому что сама выросла в этой деревне под присмотром своего отца. Но изменить что-то, пойти против железной воли Петра Ильича она не могла. В городе, в наших 80-х, вовсю гремели дискотеки, девчонки носили варёнки, а родители спорили о методах современной педагогики. Но в деревне время словно застыло. Здешние нравы были суровыми, порой до жестокости.
«Кто дитя любит, тот его и порет» — эта дореволюционная мудрость здесь была главным законом.
Дома у деда над входом в сарай висел его главный воспитательный инструмент — самодельная плеть: полуметровый кусок толстой кожаной вожжи, намертво прибитый к обрубку штакетника. А под ней стояла старая скамья. Дед часто повторял, что на этой самой скамье когда-то получала свои «горячие» и моя мама. Я знала вкус этой плети. За четыре года каникул я привыкла, что хотя бы раз за лето мне приходится ложиться на дедовскую скамью. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз всё случилось не в тишине домашнего двора.
Наверное, те, кто увлекается темой БДСМ, мечтают о порке на конюшне как о чём-то романтичном: запах сена, благородные кони, красивый драматичный жест...
Какая глупость. Когда ты сама оказываешься той, кого укладывают на конюшне, в этом нет ни капли романтики. Это чистый, первобытный ужас.
День перед этим выдался прекрасным. Дед взял меня на выпас, мы катались на лошадях. Но в деревне за любое удовольствие надо платить трудом. После прогулки коней нужно было обслужить: вычистить копыта, вытереть пот, убрать навоз в денниках...
Дед докурил сигарету, швырнул окурок и ушёл домой, оставив всю грязную работу мне. Как всегда.
Но погода стояла сказочная. Солнце пекло, а с полей доносился смех деревенских ребят. Меня ждали друзья, Колька звал на речку. И я подумала:
«А, ладно! Сделаю всё завтра утром, никуда этот навоз не денется».
Я бросила вилы, выскользнула из конюшни и провела лучший вечер у реки, совершенно забыв, что в деревне все друг друга знают. И что конюхи прекрасно видели мой побег.
Когда на следующий день мы с дедом снова пришли на конюшню, меня сдали сразу же. Заведующий фермой просто отвёл деда в сторону и что-то тихо сказал. Я увидела, как у деда медленно сжались желваки. Одного взгляда в его глаза хватило, чтобы внутри всё похолодело. Домой он меня не поведёт. Он накажет меня здесь. Прямо сейчас.
— Михаил! — крикнул дед одному из крепких конюхов. — Помоги-ка порядок навести. Брось седло на пол.
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Михаил, широкоплечий мужик средних лет, молча притащил тяжёлое кожаное седло и положил его посреди прохода конюшни, прямо перед стойлами.
— Снимай штаны, трусы и ложись, Аня, — скомандовал дед. Голос его был холоднее колодезной воды.
В этот момент мне в голову ударила кровь. Это был не просто страх перед болью, хотя я знала, как бьёт плеть. Это был жгучий, уничтожающий стыд. Мне было четырнадцать лет! Я уже считала себя взрослой, у меня округлилась фигура, я только начинала привыкать к своему телу. И сейчас я должна была здесь, на глазах у постороннего взрослого мужчины, полностью оголить попу? Перед людьми, которым я потом буду каждый день смотреть в глаза?
— Дедушка, пожалуйста... не надо здесь! Давай домой пойдём, ну пожалуйста! Я дома получу, сколько скажешь! Хоть в два раза больше! — взмолилась я, и первые слёзы унижения брызнули из глаз.
— Ложись, я сказал. Или я сам с тебя всё сниму, — отрезал дед.
Трясущимися руками, уставившись в пыльный пол, я расстегнула шорты. Стянула их вместе с трусиками до самых колен. Каждый сантиметр обнажившейся кожи казался клеймом позора. Я улеглась животом на жёсткое седло, согнув ноги. Я слышала, как неспокойно переступают кони в денниках, чувствовала тяжёлый запах навоза и — самое страшное — дыхание мужчин позади себя. Я не знала, сколько конюхов подошло к дверям, чтобы поглазеть на порку городской девчонки. Я просто зажмурилась и уткнулась лицом в растрескавшуюся кожу седла.
Дед не стал ждать. Он взял одну из конюшенных плетей, что висели на стене — длинный, тяжёлый кожаный повод.
СВИСТ — ХЛЫСТЬ!
Первый же удар взорвался на моих ягодицах такой адской болью, что я мгновенно забыла обо всём на свете. Мне стало абсолютно всё равно, что на меня смотрят, что порка публичная. Боль была сжигающей, первобытной силой. Словно к голому телу прижали раскалённый докрасна железный прут. Мой план вытерпеть всё молча, сохранить хоть каплю достоинства перед чужими людьми, рухнул в ту же секунду. Я закричала — дико, громко, захлёбываясь от неожиданной остроты боли. Тело само рванулось вверх, выгибаясь дугой.
СВИСТ — ХЛЫСТЬ!
Второй удар лёг рядом, срезая нежную кожу. Слёзы потекли сплошным потоком, заливая седло. Пока дед методично, удар за ударом, вколачивал кожаный ремень в мою плоть, моё сознание, спасаясь от невыносимого жжения, внезапно швырнуло меня в прошлое. К воспоминанию, которое навсегда врезалось в мою память.
Мне было десять лет, когда дед выпорол меня впервые. Я тогда ещё ничего не понимала, взяла из гнезда крошечного цыплёнка, выронила его, и он погиб. Дед молча выволок меня за руку во двор и достал свою плётку. Я брыкалась, кричала, плакала:
«Я маме всё расскажу! Ты не имеешь права!»
Я безумно испугалась, ведь в Москве меня пальцем никто не трогал.
На мои вопли во двор заглянула соседка, баба Нюра, а с ней её близнецы — мальчик и девочка, которые были на год старше меня. Они просто встали у забора и вылупились. Баба Нюра неодобрительно покачала головой и пристыдила меня:
«Поглядите на неё, такая дылда вымахала, уже почти невеста, а ревёт как маленькая девчонка! Тьфу, бесстыдница!»
Эти слова что-то переключили в моей голове. Стыд перед сверстниками оказался сильнее страха. Со слезами на глазах я сама подошла к лавке и приготовилась лечь. Но дед остановил меня и заставил встать. Оказалось, я должна сама задрать подол платья и спустить трусы. Это было невыносимо сложно. Соседский мальчишка стоял всего в паре метров и смотрел прямо на меня. Оголять задницу при нём было так стыдно, что мне хотелось сквозь землю провалиться.
Но первый же удар дедовской плетки заставил меня мгновенно забыть о всяком стыде. Боль стёрла все мысли. В тот первый раз дед всыпал мне дюжину горячих — решил, что для начала хватит. Я встала с лавки вся в соплях и слезах, с горящей попой. Но самое удивительное произошло потом: соседские дети тут же подбежали, схватили меня за руки и утащили играть на улицу. Никто надо мной не смеялся. В деревне это было в порядке вещей. И уже через пару минут, гоняя на велосипеде, я забыла и про боль, и про позор.
Именно это воспоминание о десятилетней себе помогло мне сейчас, на конюшне, удержаться на краю безумия. Я знала, что боль пройдёт. Знала, что от этого не умирают.
После двух дюжин ударов плеть наконец затихла. Моя попа перестала быть частью тела — она превратилась в сплошное, пульсирующее, огненное месиво. Каждый удар сердца отзывался там миллионом раскалённых игл.
— Вставай, — сухо бросил дед.
Эмоции, которые накрыли меня после порки, были дикой смесью облегчения и глубокого, глухого унижения. Конюхи всё видели. Они слышали, как взрослая городская Аня выла, умоляла о пощаде и рыдала, точно маленькая. Моя гордость была растоптана в навозе.
На ватных, дрожащих ногах я кое-как поднялась. Отрешённо, не глядя ни на деда, ни на застывшего в углу Михаила, я потянулась к шортам. Ткань белья, а затем плотный джинс поползли вверх по исполосованной, вздувшейся и горящей огнём попе. Это была чистая пытка. Ткань коснулась рубцов, и мне на секунду стало темно перед глазами. Я стиснула зубы так, что затрещали челюсти, лишь бы снова не взвыть. Кожа под джинсами буквально плавилась.
Но дед добил меня окончательно:
— А теперь на лошадь. Поедем, сделаем круг, как собирались.
Вот тогда я поняла, что такое деревенская суровость. Мне нужно было с этим избитым, пылающим задом сесть в жёсткое кожаное седло и скакать галопом. При каждом толчке лошади, при каждом приземлении в седло по моему телу проносилась судорога боли. Но я держала зубы сжатыми. На деда я не злилась. Обиды не было. Внутри себя я чётко понимала: сама виновата. Дед ведь ради меня договаривался с бригадиром, чтобы мне разрешили кататься. В советской деревне это было невероятным, крутым делом. Романтика! А я взяла и подставила его перед мужиками. За дело получила. Даже мало, наверное, всыпал.
Когда мы вернулись с прогулки, дед слез с коня и спокойно сказал:
— Ну всё, Анька. Прибирай тут. А я домой пойду.
И ушёл. Оставил меня одну на конюшне выполнять всё, что я вчера бросила. Смывать с лошадей пот, убирать навоз...
Попа горела так, словно туда залили кипяток, шорты нещадно тёрли рубцы, а вокруг ходили те самые работники, свидетели моего позора. Мне было невыносимо стыдно, щёки полыхали. Каждое движение, каждый наклон с вилами давались через силу, из глаз катились тихие слёзы, которые я зло стирала грязным рукавом. Я из всех сил пыталась доказать, что я не размазня. Что я отработаю свой косяк.
Через час, когда силы уже были на исходе, надо мной выросла фигура Михаила. Того самого конюха. В его огромной мозолистой руке был старый железный ковш с холодной, запотевшей водой. На его лице не было издёвки или ухмылки. Обычный деревенский мужик смотрел на меня с суровым одобрением.
— На, девка, попей, — глухо сказал он.
Я несмело взяла ковш, пальцы дрожали. Вода показалась невероятно вкусной.
— Дед у тебя кремень, старой закалки, — спокойно продолжил Михаил, закуривая папиросу. — Но правильный. Накосячила — получила на орехи, честно и по делу. Зато смотри, как сейчас пашешь, зубы сцепила, а делаешь. Не заныла, не убежала. Будет из тебя толк, Анька. Пётр может гордиться внучкой.
Он коротко кивнул мне, слегка приобнял за плечо и пошёл по своим делам.
И в этот момент весь мой удушающий стыд куда-то испарился. На душе стало удивительно легко. В деревне не держали зла долго. Наказали — вину искупила, всё, счёт закрыт. Своим трудом я вернула уважение этих суровых мужиков.
Когда поздним вечером я закрывала ворота конюшни и шла по тропинке к дому под первыми звёздами, мне всё ещё было больно делать каждый шаг. Шорты немилосердно пекли исхлестанную попу, и я знала, что спать ближайшие дни буду только на животе. Но я шла с высоко поднятой головой. Плеть на конюшне научила меня не только боли, но и главному взрослому правилу: уметь отвечать за свои поступки и ценить чужое доверие.

[Mädchen]

Ха, мечта тематика, порка на конюшне)
Интересная идея положить девочку через седло и выпороть плетью, да еще и публично. Деревенские мотивы)))
С такой плетью я знакома, были едва ли не в каждом дворе.

[Iwanka]

Да, мечты мечты...
Конюшня,  зрители, порка...
Представляю, как стыдно девочке... но, всё правильно, заслужила-получи.
Интересное описание первой порки девочки в деревне - соседка, соседские дети.

[Serge de K]

Так в чем была одета героиня?Дед велел снять штаны, а на героине шорты. События происходят в 80-е и упоминание про БДСМ ну не совсем совместимы. Как и не совместимо БДСМ с наказанием несовершеннолетних.Я не отрицаю дедовские методы воспитания в деревнях, но две дюжины плетей...Не круто ли ?

[Mädchen]

Так в чем была одета героиня?Дед велел снять штаны, а на героине шорты.

А шорты, это не штаны?)

Я не отрицаю дедовские методы воспитания в деревнях, но две дюжины плетей

А две дюжины ремней/розог/тростей?
Хоть так, хоть так больно. Не вижу разницы.

События происходят в 80-е и упоминание про БДСМ ну не совсем совместимы. Как и не совместимо БДСМ ....

А про BDSM, так автор же современный и знает про BDSM)))
Рассказ от первого лица, мы же не знаем сколько лет главной героине сейчас, почему бы ей, рассказывая о своей порке на конюшне, не упомянуть про BDSM?

[Ж.Г.]

Хороший рассказ о вполне себе "рабочих" сельских отношениях.

[Julia Steinwasen]

Хороший рассказ о вполне себе "рабочих" сельских отношениях.

Согласна.
Интересная идея.
Возможно и не совсем типично, но, а почему бы и нет?
Девочка провинилась и тут же получила, тпм более, публично. А потом еще и на лошадь верхом.
Интересно и воспоминание девочки о своей первой порке.

[Avrros]

Был бы парень, мне было бы проще, а так больше хочется жалеть героиню, чем наслаждаться мечтой тематика.

[uttu]

Интересные таки нравы деревенские, не разбалуешься с таким дедом. Хотя, как по мне, все таки перебор было пороть за неприбранную лошадь, пусть даже дед и договаривался специально с бригадиром о катании. А конюхи, будь они нормальными мужчинками, могли бы и сами за девушкой вычистить коня, пригласив потом ту на свидание.

[ProstoAna]

Как уже выше писали, порка на конюшне - конюшня действительно может восприниматься как очень узнаваемый фантазийный антураж: лошади, седла, деревенская атмосфера, старые порядки - то, что так тянет и привлекает тематиков.
Сильнее всего здесь работает не наказание, а отношение деревни к нему.

Очень хорошо показано — интересна не только не дедова плеть сама по себе, а то, что происходит после.

Михаил — неожиданно хороший персонаж. Он сначала является для Ани частью унизительной ситуации — свидетелем. А потом оказывается человеком, который подаёт ей воду и говорит, что она «не заныла, не убежала».
Аня после порки думает:

«Все видели мой позор».

А Михаил своим поступком, фактически даёт понять ей:

«Мы видели не только твой позор и унижение. Мы видели, что ты после этого сделала».

Очень жестоко со стороны деда отправить после порки внучку на конную прогулку.

Воспоминание о первой порке. Объясняет нынешнюю реакцию Ани. Мы узнаём, что нынешняя ситуация для неё не первый подобный опыт. Поэтому её страх и одновременно понимание того, что «боль пройдёт», становятся психологически объяснимыми.
Особенно интересно, что в воспоминании именно реакция окружающих детей оказывается для Ани психологически важнее самой боли. А затем эти же дети практически сразу возвращаются к обычному общению. Для деревенского мира это означает: проступок наказан — конфликт закончен.
Воспоминание о порке в 10 лет не просто заполняет текст. Оно помогает, Ане перенести жестокую и пуюдичную порку, а также ситуацию после порки.

[Alexa]

Интересные таки нравы деревенские, не разбалуешься с таким дедом. Хотя, как по мне, все таки перебор было пороть за неприбранную лошадь, пусть даже дед и договаривался специально с бригадиром о катании. А конюхи, будь они нормальными мужчинками, могли бы и сами за девушкой вычистить коня, пригласив потом ту на свидание.

...и тогда получилась бы совсем другая история!) С "подкатами", намёками и всякими неудобными предложениями о продолжении вечера.

[Alexa]

Как уже выше писали, порка на конюшне - конюшня действительно может восприниматься как очень узнаваемый фантазийный антураж: лошади, седла, деревенская атмосфера, старые порядки - то, что так тянет и привлекает тематиков.
Сильнее всего здесь работает не наказание, а отношение деревни к нему.

Очень хорошо показано — интересна не только не дедова плеть сама по себе, а то, что происходит после.

Михаил — неожиданно хороший персонаж. Он сначала является для Ани частью унизительной ситуации — свидетелем. А потом оказывается человеком, который подаёт ей воду и говорит, что она «не заныла, не убежала».
Аня после порки думает:

«Все видели мой позор».

А Михаил своим поступком, фактически даёт понять ей:

«Мы видели не только твой позор и унижение. Мы видели, что ты после этого сделала».

Очень жестоко со стороны деда отправить после порки внучку на конную прогулку.

Воспоминание о первой порке. Объясняет нынешнюю реакцию Ани. Мы узнаём, что нынешняя ситуация для неё не первый подобный опыт. Поэтому её страх и одновременно понимание того, что «боль пройдёт», становятся психологически объяснимыми.
Особенно интересно, что в воспоминании именно реакция окружающих детей оказывается для Ани психологически важнее самой боли. А затем эти же дети практически сразу возвращаются к обычному общению. Для деревенского мира это означает: проступок наказан — конфликт закончен.
Воспоминание о порке в 10 лет не просто заполняет текст. Оно помогает, Ане перенести жестокую и пуюдичную порку, а также ситуацию после порки.

Согласна с каждой строчкой.
И очень понравилось ещё и то, что, преодолев наказание и "конюшенный" труд, юная девушка возвысила сама себя в своих глазах. Приобрела и опыт, и уважение к себе.
Михай мне тоже очень понравился. И ковш воды, и его оценка были очень своевременно.