Рассказ 17. Девичий секрет

[ProstoAna]

Девичий секрет

Мне было десять лет. Это происходило ещё в СССР. Папа тогда ушёл от нас, и мы с мамой остались совсем одни. Она много и тяжело работала, чтобы прокормить нас, и в итоге отвезла меня на летние каникулы в деревню к своему отцу — моему деду. Мама, наверное, не поверила деду, когда он сразу предупредил её на пороге, что церемониться со мной не станет. Короче говоря, она уехала обратно в город.
Как-то раз я сильно натворила что-то по-детски глупое. Дед молча за ухо вытащил меня прямо из тёплой постели и потащил во двор. Он что-то сурово выговаривал, а я, сонная, умоляла отпустить меня, плакала и обещала, что больше так не буду. Я ведь тогда ещё даже не знала, что он собрался меня пороть.
Я спала без одежды, и только когда мы очутились на прохладном утреннем воздухе, сообразила, что на мне ничего нет. Но в следующую секунду мне стало совсем не до одежды. Посреди двора я увидела деревянную лавку, а рядом с ней — тонкие, гибкие розги. В голове сразу всё прояснилось. Я поняла, что сейчас будет. Страх сковал горло, я просила, умоляла деда остановиться, но он был непреклонен. Он уложил меня на лавку и крепко привязал. Во время той порки я орала так сильно, что, казалось, слышала вся деревня.
Вечером того же дня приехала мама. Наверное, кто-то из деревенских соседей позвонил ей и рассказал о случившемся. Она стремительно вошла в мою комнату. Я лежала на животе, голая, спрятавшись под одеялом. Мама одним движением сорвала его с меня и увидела багровые, распухшие следы на моей попе.Она замерла, а потом бессильно расплакалась. Я так сильно испугалась за неё, что напрочь забыла про собственную боль. Я начала быстро говорить ей, что всё в порядке, что было не так уж и больно, а кричала я больше от глупого страха. А потом, обняв её, прошептала: «Мамочка, если ты хочешь, ты можешь сама меня высечь розгами, только не плачь. Каждый раз, когда у тебя будет плохое настроение, ты можешь высечь меня розгами, больно-пребольно, ладно?».
Мама ничего не ответила, лишь нежно погладила меня по голове. В ту ночь мы уснули вместе в моей кровати, а ранним утром она снова уехала на работу. Дед за то лето ещё несколько раз больно высек меня за провинности. Но маме мы об этом так ничего и не сказали — я слишком сильно боялась расстроить её снова.
Прошло четыре года. Мне исполнилось четырнадцать. Я лежала у себя в комнате на кровати и увлечённо читала книгу. Вдруг дверь распахнулась, и вошла мама. На её лице были свежие слёзы. Она подошла вплотную, посмотрела на меня сверху вниз и глухим голосом спросила:
— Ты помнишь или нет, как обещала мне в деревне... дать себя высечь, если у меня будет плохое настроение?
Внутри меня всё мгновенно похолодело. Но, взглянув в её полные отчаяния и боли глаза, я испугалась ещё сильнее. Мне стало страшно, что она посчитает меня трусихой, которая отказывается от своих слов.
— Да, — быстро ответила я.
Мама сглотнула слёзы и спросила:
— Твоё обещание всё ещё в силе?
В горле встал непереносимый ком. Я слишком хорошо помнила порки от деда, ведь ещё прошлым летом он сек меня в деревне за непослушание, а я истошно орала на весь двор. Сердце колотилось где-то в ушах. Сказать «да» во второй раз у меня просто не хватило храбрости. Я лишь безмолвно кивнула.
— Тогда пойдём, — тихо, но твёрдо сказала мама.
— Куда? — хрипло спросила я.
— В зал. Я не хочу, чтобы мусор от розог оставался на твоей кровати.
Мы вошли в зал. В комнате царил полумрак, и только узкая полоса света из коридора падала на большой обеденный стол. На его полированной поверхности уже лежали они — тонкие, гибкие, свежесрезанные розги. Мама остановилась и повернулась ко мне. Её руки заметно дрожали.
— Ты... ты правда не передумала? Не обманешь меня? — тихо спросила она, словно сама до конца не верила в то, что делает. — Мне сейчас очень плохо, доченька. Просто невыносимо.
Мне безумно хотелось закричать «нет!», развернуться и убежать. Но я смотрела на её измученное лицо и понимала: если я сейчас сбегу, между нами всё сломается. Она останется один на один со своей взрослой бедой, а я окажусь предательницей.
— Я не трусиха, мама. И я никогда тебя не обманываю, — я твёрдо посмотрела ей в глаза, собирая в кулак всю свою четырнадцатилетнюю храбрость. — Я обещала — значит, делай. Я вытерплю.
Мама на мгновение закрыла глаза, глубоко вздохнула, и её лицо словно окаменело, пряча слабость за маской суровой решимости.
— Тогда снимай юбку и ложись на стол. И не вздумай вертеться.
Мои руки дрожали, когда я расстегивала пуговицы. Время словно замедлилось. Чтобы заставить себя сделать эти несколько шагов и лечь на жёсткое дерево стола, мне потребовались все силы. Я буквально заталкивала свой страх глубоко внутрь, уткнулась лицом в согнутые локти и замерла. Спина и бёдра напряглись в мучительном ожидании.
Первый удар розги обжёг кожу внезапно и резко. В глазах мгновенно потемнело. Это было совсем не так, как у деда — там была грубая, глухая деревенская злость. Здесь же каждый удар ощущался как мамино предельное отчаяние. Розги с тонким свистом раз за разом опускались на попу и бёдра, прутья захлёстывали по бокам, оставляя горящие, пухнущие полосы. Боль была пронзительной, до тошноты. От каждого захлёста тело инстинктивно вздрагивало, пальцы ног сводило судорогой.
Больше всего на свете мне хотелось закричать, завопить или начать умолять: «Мамочка, пожалуйста, хватит!». Но я закусила губу до крови. Я дала себе слово молчать. Это была моя проверка на взрослость, моя добровольная жертва ради неё. Я терпела, глотая беззвучные слёзы, пока по комнате разносился только хлёсткий, сухой стук дерева о моё тело. Но боль была сильнее меня и я начала стонать от боли. Если бы мама продолжила порку, я бы точно начала кричать...
Когда всё внезапно прекратилось, в зале повисла звенящая тишина. Прутья с тихим стуком упали на пол. Я продолжала лежать, тяжело и прерывисто дыша, а кожа на бёдрах буквально горела огнём. И вдруг на мою спину опустились мамины руки. Она резко прижалась ко мне всем телом и разрыдалась — громко, навзрыд, как маленькая девочка. В этот момент весь мой страх и обида куда-то испарились. Я развернулась к ней, насколько позволяла жгучая боль, и мы крепко обнялись. Мы сидели на полу у стола и плакали вместе, выплакивая всё: её тяжёлую жизнь, моё страшное лето в деревне, её одиночество и мою боль.
Первые минут десять на кухне царила абсолютная тишина. Слышно было только, как ложечки мерно постукивают о стенки чашек с чаем и как шуршит нож, отрезая очередной кусок торта.
Мы молчали. Каждая думала о своём. Мама, опустив взгляд в чашку, бережно крутила её в ладонях — её плечи наконец-то расслабились, а из лица ушло то страшное, удушающее напряжение, с которым она пришла с работы. А я сидела боком на самом краешке стула, баюкая свою горящую, исполосованную попу, и думала о том, какая же это странная штука — жизнь. Ещё полчаса назад мне казалось, что мир рушится от боли, а сейчас этот сладкий кремовый торт казался самым вкусным на свете.
Эндорфины после пережитого стресса буквально ударили в голову — мне казалось, что я парю. Вся прошлая обида растворилась в мамином спокойном взгляде. Мир вокруг окрасился в розовые тона. Я чувствовала себя такой сильной, такой взрослой и, главное, нужной. Пауза затягивалась, и атмосферу нужно было как-то разрядить.
Я слизнула с пальца каплю масляного крема, шмыгнула носом и, посмотрев на маму снизу вверх, вдруг брякнула:
— Мам... А дед всё-таки профессиональнее сечёт. У него опыта больше.
Мама вздрогнула от неожиданности и подняла на меня глаза, в которых всё ещё поблескивали остатки слёз.
— Ты бы знала, как я у него в деревне орала, — продолжала я, почувствовав, что лёд тронулся. — Там, по-моему, даже соседские коровы доиться перестали от испуга. А ты... ну так, старалась, конечно, но до деда тебе ещё далеко! И вообще, на дедовской лавке лежать гораздо удобнее, чем на нашем обеденном столе. Твёрдый он у нас. Хоть я тогда в деревне и голая посреди двора была, а комфорта как-то больше!
Я задорно зажмурилась и быстро показала маме кончик языка. Мама замерла на секунду, переваривая эту нелепую глупость, а потом громко прыснула в кулак. Моя шутка сработала как громоотвод. Мама тихо, облегчённо рассмеялась, и этот смех окончательно выветрил из кухни остатки страха.
— Ах ты негодница, — с притворной строгостью улыбнулась она, вытирая слезинку. — Наш стол ей, видите ли, не угодил. Эксперт по поркам нашёлся.
— Ну а что? Я же объективно оцениваю! — подмигнула я, осторожно меняя положение на стуле, отчего по телу снова пробежала горячая волна, но теперь она уже не пугала. Я подалась вперёд и тихо, серьёзно добавила:
— Мам. Ты только не переживай больше, ладно? Если на работе опять будет плохо или просто на душе паршиво... ты знай, что можешь на меня рассчитывать. Как сегодня. Если тебе очень надо будет выплеснуть злость — ты не держи в себе. Бери розги и секи меня. Хочешь — сильнее, хочешь — дольше. Я вытерплю, со мной ничего не случится, я крепкая. Зато тебе легче станет. Обещаешь, что придешь ко мне, а не будешь плакать одна?Мама долго смотрела на меня. В её лазах мелькнул испуг от того, какую безграничную власть над собой отдавал ей собственный ребёнок. Но искушение иметь такой безопасный клапан для сброса жизненного пресса оказалось сильнее. Ведь всё так хорошо закончилось. Она протянула руку через стол, нежно сжала мои пальцы и тихо ответила:— Спасибо, родная моя. Обещаю.
Эпилог
Прошло четыре года. Мне исполнилось восемнадцать. Я оканчивала школу, готовилась к поступлению в институт и превратилась в красивую, уверенную в себе девушку. Наша квартира снаружи казалась образцовой: идеальный порядок, тишина, уважительное общение. Со стороны мы с мамой выглядели как лучшие подруги. Мы никогда не ругались, не повышали друг на друга голос. У нас просто не было в этом нужды.
За эти четыре года наша кухонная договорённость превратилась в отлаженный, почти священный ритуал. Это происходило нечасто — раз 5-6 в год, когда мамина жизнь заходила в очередной глухой тупик, а тяжесть проблем становилась для неё невыносимой.
В такие дни она возвращалась домой темнее тучи. Мы не устраивали сцен. Я молча шла в зал, плотно закрывала шторы и ложилась на стол. Мама заходила следом, держа в руках гибкие прутья. Теперь она била сильнее, увереннее, зная, что я не закричу и не сбегу. Хлёсткие, свистящие удары оставляли на моих бёдрах и попе глубокие багровые полосы, захлёсты жгли кожу, доводя до слёз, но я упрямо молчала, крепко сжав зубы. Я несла эту боль как свою добровольную службу, как плату за наш мир.
А потом неизменно были слёзы в обнимку на полу зала. И тёплый чай с тортом на кухне. И тихие, доверительные разговоры обо всём на свете, которые рождались только после того, как розги затихали.
Это был наш страшный, странный, но такой прочный девичий секрет, который намертво связал нас на всю оставшуюся жизнь. Никто в мире не знал, из какой боли и покорности вырастает наша идеальная семейная гармония.

[Mädchen]

С одной стороны понятно, желание девочки, любовь к маме. Это очень больно психологически, когда мама плачет и дочь видит слёзы матери, да вполне можно согласится на порку.
С другой стороны... даже не знаю.
Но секрет у "девочек" хороший)

[Iwanka]

Публичная деревенская порка, пусть и во дворе. Даже если и в момент начала плрки никого, понимаешь же, что во время порки сбегутся как тараканы, чтобы посмотреть, поглазеть, поприсутствовать.
Рассказ хороший, ситуация неоднозначная.
Судить маму не могу и не буду. К тому же она была честна с дочерью, в отличие от многих других родителей. Не на ровном же месте появилось мнение, что родители порят детей, чтобы согнать на них злость или свое плохое настроение.

[Julia Steinwasen]

Я слизнула с пальца каплю масляного крема, шмыгнула носом и, посмотрев на маму снизу вверх, вдруг брякнула:
— Мам... А дед всё-таки профессиональнее сечёт. У него опыта больше.

Вот и в этом рассказе, девочка, да куда постарше, после порки "хохмит" маме. Другими словами, порка для нее не была чем-то слишком страшным.
В рассказе очень хорошо показаны отношения мама-дочь, насколько они близки друг другу.
Порка, единственная возможность помочь маме снять стресс,  накопившуюся злость... наверно, был бы у мамы мужчина, до порки дело бы и не дошло.
Зато всё често, с этим можно согласиться.

[Игрек]

Как тематическая фантазия вполне имеет право найти своего читателя в реальности ситуация маловероятна

[Ж.Г.]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

[Julia Steinwasen]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

Зато в тему конкурса😉

[Avrros]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

Но при том жизненно.

[uttu]

Интересное руководство по воспитанию будущего тематика. А то что мама "для настроения" дочку решила надрать - так и пусть, только на укрепление их душевной связи.

[Mädchen]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

Вы исключаете возможность, что отец мог выпороть вас, потому что у него было плохое настроение?

[Ж.Г.]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

Вы исключаете возможность, что отец мог выпороть вас, потому что у него было плохое настроение?

Всегда была причина. Достаточная или не достаточная, справедливая или несправедливая -- другой вопрос, но была.

[Mädchen]

Не, порка из-за плохого настроения, без хоть какой-то провинности, -- точно не моё.

Вы исключаете возможность, что отец мог выпороть вас, потому что у него было плохое настроение?

Всегда была причина. Достаточная или не достаточная, справедливая или несправедливая -- другой вопрос, но была.

Причину для порки, когда у родителей плохое настроение, можно всегда за уши роитянуть)

[Ж.Г.]

Причину для порки, когда у родителей плохое настроение, можно всегда за уши роитянуть)

Процентах в девяноста случаев, наверное, я не знала точно, но знала, что порка возможна. И знала, за что.

[Евгений Саввин]

Маме мастурбатор надо было купить. И плохого настроения не было бы.

[Julia Steinwasen]

Маме мастурбатор надо было купить. И плохого настроения не было бы.

Мне было десять лет. Это происходило ещё в СССР.

Вы о чём? Что-то я не помню, чтобы в ссср где-нибудь в глубинке можно было что-то подобное купить. Если только огурец.